Всё так просто.

Все так просто. Познание истинного счастья. Ф.М. Достоевский "Братья Карамазовы"

 

Пересматривая видео «Жизнь», не перестаю удивляться, насколько все просто. Ведь прожив N-количество лет, я по сути и не понимал, что к чему, понятие жизни было как зебра – хорошая полоса, плохая. Да, надо держать позитивный настрой, хвост пистолетом, нос по ветру, но было ясное ощущение, что это не то, не это есть основой, не это цель. И у меня продолжались безконечные поискы Истины.

Как сейчас помню частые походы в книжные магазины в поисках чего-то интересного. Сначала были разные книги как стать успешным, потом это перетекло в эзотерическую литературу и философию. И как сейчас помню тот интересный случай, который познакомил меня с книгами А. Новых.

Был приятный солнечный день, выходной. Я в предвкушении какого-то праздника зашел в книжную лавку у себя на районе. Книжный магазин для меня был как своего рода храм и источник знаний. Продавец-консультант посоветовал мне книгу Сэнсэй, сказав, что сейчас она пользуется особой популярностью среди читателей. Почему бы и нет? Вместе с ней я взял книгу «Секрет», она была красочна в красивой обертке, глянцевые страницы, она притягивала меня своим секретом…

«Что ж «Секрет» возьму для себя, а «Сэнсэй» будет для девушки.», - подумал я.

Но уже дома мне стало как-то неловко. Себе такую красивую книгу, а девушке такую простую? И не стыдно? От сердца, так сказать, оторвав свой «Секрет», я уже принялся читать «Сэнсэя», строка за строкой, абзац за абзацем погружали меня в удивительный новый мир, мир, где можно найти эту самую Истину, которую я так долго искал. И уже не было сожаления, все так и должно было быть.

Мне вспомнилась одна цитата из этой Книги, которая наиболее точно соответствует тому, что со мной происходило в те прекрасные дни:

«Боже, это же ответы на мои вопросы, которые я так долго иска­ла. Неужели эта гениальная формула дости­жения бессмертия так проста: Контролировать свои мысли, Верить и Любить. Неужели с помо­щью этого я достигну спасительного берега, кра­ешка вечности, с которого уже созерцают бес­смертные, те, кто познал себя, свою божественную сущность?! Неужели мое «я» сможет вырваться из костлявых лап Смерти? Даже если у меня не останется вре­мени «отвоевать» свое тело, я все рав­но смогу стать сво­бод­ной, по крайней мере, под­го­тов­ленной к встрече с Неизвестностью».

От таких мыслей на меня нахлы­нуло небывалое вдох­новение, какой-то внутренний прилив сил. И я решил не откладывать на завтра, а начать работать немедленно, сейчас. Потому что кто знает, что уготовит мне день гряду­щий.

Прошло уже много лет. С тех пор пришло понимание, что все в этом мире есть Любовь. Любовь Божья. С выходом «Исконной физики АллатРа» стало ясно, что жил я до этого в дымчатых септонных зеркалах, наделяя их важностью и значимостью. А Бог Он всюду, Он поддерживает этот мир, поддерживает меня, моих друзей, всех-всех-всех своей Любовью, своей Силой, Аллатом. Он ближе, чем шейная артерия, и лишь я по своему выбору отделяюсь от него сомнениями своего сознания, по сути иллюзией, в которую вкатываю силу, данную мне на Жизнь. А ведь все так просто в каждом мгновении созидать добро, любить Бога и всех, кто встречается на моем жизненном пути и больше ничего не надо! Как написано в "Сэнсэе 2":

Другое дело жить в мире и через созидание добра, находясь среди людей, уйти к Богу. Вот это я понимаю! Сложно, но зато действительно ценно. 

При написании этих строк, мне просто хочется от всей Души обнять каждого читающего, каждого идущего по этому Пути, обнять по-братски, поддержать, чтобы сейчас не происходило, и выразить чувства искренней Любви. У каждого свой Путь, но все мы обязательно встретимся!

Ведь все на самом деле так просто!

 

Ниже я взял небольшой отрывок одной истории Федора Михайловича Достоевского о старце Зосиме из книги «Братья Карамазовы». Удивительный случай преображения, мне он очень близок сердцу и хотелось бы с вами им поделиться:

***

 

в) Воспоминание о юности и молодости старца Зосимы еще в миру. Поединок

В Петербурге, в кадетском корпусе, пробыл я долго, почти восемь лет, и с новым воспитанием многое заглушил из впечатлений детских, хотя и не забыл ничего. Взамен того принял столько новых привычек и даже мнений, что преобразился в существо почти дикое, жестокое и нелепое. Лоск учтивости и светского обращения вместе с французским языком приобрел, а служивших нам в корпусе солдат считали мы все как за совершенных скотов, и я тоже. Я-то, может быть, больше всех, ибо изо всех товарищей был на все восприимчивее.

Когда вышли мы офицерами, то готовы были проливать свою кровь за оскорбленную полковую честь нашу, о настоящей же чести почти никто из нас и не знал, что она такое есть, а узнал бы, так осмеял бы ее тотчас же сам первый.

Пьянством, дебоширством и ухарством чуть не гордились. Не скажу, чтобы были скверные; все эти молодые люди были хорошие, да вели-то себя скверно, а пуще всех я. Главное то, что у меня объявился свой капитал, а потому и пустился я жить в свое удовольствие, со всем юным стремлением, без удержу, поплыл на всех парусах.

Но вот что дивно: читал я тогда и книги, и даже с большим удовольствием; Библию же одну никогда почти в то время не развертывал, но никогда и не расставался с нею, а возил ее повсюду с собой: воистину берег эту книгу, сам того не ведая, «на день и час, на месяц и год».

Прослужив этак года четыре, очутился я наконец в городе К., где стоял тогда наш полк. Общество городское было разнообразное, многолюдное и веселое, гостеприимное и богатое, принимали же меня везде хорошо, ибо был я отроду нрава веселого, да к тому же и слыл не за бедного, что в свете значит немало. Вот и случилось одно обстоятельство, послужившее началом всему.

Привязался я к одной молодой и прекрасной девице, умной и достойной, характера светлого, благородного, дочери почтенных родителей. Люди были немалые, имели богатство, влияние и силу, меня принимали ласково и радушно. И вот покажись мне, что девица расположена ко мне сердечно, – разгорелось мое сердце при таковой мечте. Потом уж сам постиг и вполне догадался, что, может быть, вовсе я ее и не любил с такою силой, а только чтил ее ум и характер возвышенный, чего не могло не быть.

Себялюбие, однако же, помешало мне сделать предложение руки в то время: тяжело и страшно показалось расстаться с соблазнами развратной, холостой и вольной жизни в таких юных летах, имея вдобавок и деньги. Намеки, однако ж, я сделал. Во всяком случае, отложил на малое время всякий решительный шаг. А тут вдруг случись командировка в другой уезд на два месяца.

Возвращаюсь я через два месяца и вдруг узнаю, что девица уже замужем, за богатым пригородным помещиком, человеком хоть и старее меня годами, но еще молодым, имевшим связи в столице и в лучшем обществе, чего я не имел, человеком весьма любезным и сверх того образованным, а уж образования-то я не имел вовсе.

Так я был поражен этим неожиданным случаем, что даже ум во мне помутился. Главное же в том заключалось, что, как узнал я тогда же, был этот молодой помещик женихом ее уже давно и что сам же я встречал его множество раз в ихнем доме, но не примечал ничего, ослепленный своими достоинствами. Но вот это-то по преимуществу меня и обидело: как же это, все почти знали, а я один ничего не знал? И почувствовал я вдруг злобу нестерпимую. С краской в лице начал вспоминать, как много раз почти высказывал ей любовь мою, а так как она меня не останавливала и не предупредила, то, стало быть, вывел я, надо мною смеялась.

Потом, конечно, сообразил и припомнил, что нисколько она не смеялась, сама же, напротив, разговоры такие шутливо прерывала и зачинала на место их другие, – но тогда сообразить этого я не смог и запылал отомщением.

Вспоминаю с удивлением, что отомщение сие и гнев мой были мне самому до крайности тяжелы и противны, потому что, имея характер легкий, не мог подолгу ни на кого сердиться, а потому как бы сам искусственно разжигал себя и стал наконец безобразен и нелеп.

Выждал я время и раз в большом обществе удалось мне вдруг «соперника» моего оскорбить будто бы из-за самой посторонней причины, подсмеяться над одним мнением его об одном важном тогда событии – в двадцать шестом году дело было – и подсмеяться, говорили люди, удалось остроумно и ловко. Затем вынудил у него объяснение и уже до того обошелся при объяснении грубо, что вызов мой он принял, несмотря на огромную разницу между нами, ибо был я и моложе его, незначителен и чина малого.

Потом уж я твердо узнал, что принял он вызов мой как бы тоже из ревнивого ко мне чувства: ревновал он меня и прежде, немножко, к жене своей, еще тогда невесте; теперь же подумал, что если та узнает, что он оскорбление от меня перенес, а вызвать на поединок не решился, то чтобы не стала она невольно презирать его и не поколебалась любовь ее.

Секунданта я достал скоро, товарища, нашего же полка поручика. Тогда хоть и преследовались поединки жестоко, но была на них как бы даже мода между военными – до того дикие нарастают и укрепляются иногда предрассудки. Был в исходе июнь, и вот встреча наша назавтра, за городом, в семь часов утра – и воистину случилось тут со мной нечто как бы роковое.

С вечера возвратившись домой, свирепый и безобразный, рассердился я на моего денщика Афанасия и ударил его изо всей силы два раза по лицу, так что окровавил ему лицо. Служил он у меня еще недавно, и случалось и прежде, что ударял его, но никогда с такою зверскою жестокостью. И верите ли, милые, сорок лет тому минуло времени, а припоминаю и теперь о том со стыдом и мукой.

Лег я спать, заснул часа три, встаю, уже начинается день. Я вдруг поднялся, спать более не захотел, подошел к окну, отворил – отпиралось у меня в сад, – вижу, восходит солнышко, тепло, прекрасно, зазвенели птички. Что же это, думаю, ощущаю я в душе моей как бы нечто позорное и низкое? Не оттого ли, что кровь иду проливать? Нет, думаю, как будто и не оттого. Не оттого ли, что смерти боюсь, боюсь быть убитым? Нет, совсем не то, совсем даже не то… И вдруг сейчас же и догадался, в чем было дело: в том, что я с вечера избил Афанасия!

Все мне вдруг снова представилось, точно вновь повторилось: стоит он предо мною, а я бью его с размаху прямо в лицо, а он держит руки по швам, голову прямо, глаза выпучил как во фронте, вздрагивает с каждым ударом и даже руки поднять, чтобы заслониться, не смеет – и это человек до того доведен, и это человек бьет человека! Экое преступление!

Словно игла острая прошла мне всю душу насквозь. Стою я как ошалелый, а солнышко-то светит, листочки-то радуются, сверкают, а птички-то, птички-то Бога хвалят… Закрыл я обеими ладонями лицо, повалился на постель и заплакал навзрыд.

И вспомнил я тут моего брата Маркела и слова его пред смертью слугам: «Милые мои, дорогие, за что вы мне служите, за что меня любите, да и стою ли я, чтобы служить-то мне?» – «Да, стою ли», – вскочило мне вдруг в голову. В самом деле, чем я так стою, чтобы другой человек, такой же, как я, образ и подобие Божие, мне служил? Так и вонзился мне в ум в первый раз в жизни тогда этот вопрос.

«Матушка, кровинушка ты моя, воистину всякий пред всеми за всех виноват, не знают только этого люди, а если б узнали – сейчас был бы рай!»

«Господи, да неужто же и это неправда, – плачу я и думаю, – воистину я за всех, может быть, всех виновнее, да и хуже всех на свете людей!»

И представилась мне вдруг вся правда, во всем просвещении своем: что я иду делать? Иду убивать человека доброго, умного, благородного, ни в чем предо мной не повинного, а супругу его тем навеки счастья лишу, измучаю и убью. Лежал я так на постели ничком, лицом в подушку и не заметил вовсе, как и время прошло.

Вдруг входит мой товарищ, поручик, за мной, с пистолетами:

«А, говорит, вот это хорошо, что ты уже встал, пора, идем».

Заметался я тут, совсем потерялся, вышли мы, однако же, садиться в коляску:

«Погоди здесь время, – говорю ему, – я в один миг сбегаю, кошелек забыл».

И вбежал один в квартиру обратно, прямо в каморку к Афанасию:

«Афанасий, говорю, я вчера тебя ударил два раза по лицу, прости ты меня», – говорю.

Он так и вздрогнул, точно испугался, глядит – и вижу я, что этого мало, мало, да вдруг, так, как был, в эполетах-то, бух ему в ноги лбом до земли:

«Прости меня!» – говорю.

Тут уж он и совсем обомлел:

«Ваше благородие, батюшка барин, да как вы… да стою ли я…» – и заплакал вдруг сам, точно как давеча я, ладонями обеими закрыл лицо, повернулся к окну и весь от слез так и затрясся, я же выбежал к товарищу, влетел в коляску, «вези» кричу.

«Видал, – кричу ему, – победителя – вот он пред тобою!»

Восторг во мне такой, смеюсь, всю дорогу говорю, говорю, не помню уж, что и говорил.

Смотрит он на меня:

«Ну, брат, молодец же ты, вижу, что поддержишь мундир».

Так приехали мы на место, а они уже там, нас ожидают.

Расставили нас, в двенадцати шагах друг от друга, ему первый выстрел – стою я пред ним веселый, прямо лицом к лицу, глазом не смигну, любя на него гляжу, знаю, что сделаю.

Выстрелил он, капельку лишь оцарапало мне щеку да за ухо задело.

«Слава Богу, кричу, не убили человека!» – да свой-то пистолет схватил, оборотился назад, да швырком, вверх, в лес и пустил:

«Туда, кричу, тебе и дорога!»

Оборотился к противнику:

«Милостивый государь, говорю, простите меня, глупого молодого человека, что по вине моей вас разобидел, а теперь стрелять в себя заставил. Сам я хуже вас в десять крат, а пожалуй, еще и того больше. Передайте это той особе, которую чтите больше всех на свете».

Только что я это проговорил, так все трое они и закричали:

«Помилуйте, – говорит мой противник, рассердился даже, – если вы не хотели драться, к чему же беспокоили?»

– «Вчера, – говорю ему, – еще глуп был, а сегодня поумнел», – весело так ему отвечаю.

«Верю про вчерашнее, говорит, но про сегодняшнее трудно заключить по вашему мнению».

 – «Браво, – кричу ему, в ладоши захлопал, – я с вами и в этом согласен, заслужил!»

– «Будете ли, милостивый государь, стрелять, или нет?»

– «Не буду, говорю, а вы, если хотите, стреляйте еще раз, только лучше бы вам не стрелять».

Кричат и секунданты, особенно мой:

«Как это срамить полк, на барьере стоя, прощения просить; если бы только я это знал!»

Стал я тут пред ними пред всеми и уже не смеюсь:

«Господа мои, говорю, неужели так теперь для нашего времени удивительно встретить человека, который бы сам покаялся в своей глупости и повинился, в чем сам виноват, публично?»

– «Да не на барьере же», – кричит мой секундант опять.

«То-то вот и есть, – отвечаю им, – это-то вот и удивительно, потому следовало бы мне повиниться, только что прибыли сюда, еще прежде ихнего выстрела, и не вводить их в великий и смертный грех, но до того безобразно, говорю, мы сами себя в свете устроили, что поступить так было почти и невозможно, ибо только после того, как я выдержал их выстрел в двенадцати шагах, слова мои могут что-нибудь теперь для них значить, а если бы до выстрела, как прибыли сюда, то сказали бы просто: трус, пистолета испугался и нечего его слушать. Господа, – воскликнул я вдруг от всего сердца, – посмотрите кругом на дары Божии: небо ясное, воздух чистый, травка нежная, птички, природа прекрасная и безгрешная, а мы, только мы одни безбожные и глупые и не понимаем, что жизнь есть рай, ибо стоит только нам захотеть понять, и тотчас же он настанет во всей красоте своей, обнимемся мы и заплачем…»

Хотел я и еще продолжать, да не смог, дух даже у меня захватило, сладостно, юно так, а в сердце такое счастье, какого и не ощущал никогда во всю жизнь.

«Благоразумно все это и благочестиво, – говорит мне противник, – и во всяком случае человек вы оригинальный».

– «Смейтесь, – смеюсь и я ему, – а потом сами похвалите».

– «Да я готов и теперь, говорит, похвалить, извольте, я протяну вам руку, потому, кажется, вы действительно искренний человек».

– «Нет, говорю, сейчас не надо, а потом, когда я лучше сделаюсь и уважение ваше заслужу, тогда протяните – хорошо сделаете».

Воротились мы домой, секундант мой всю-то дорогу бранится, а я-то его целую. Тотчас все товарищи прослышали, собрались меня судить в тот же день: «мундир, дескать, замарал, пусть в отставку подает».

Явились и защитники: «Выстрел все же, говорят, он выдержал».

– «Да, но побоялся других выстрелов и попросил на барьере прощения».

 – «А кабы побоялся выстрелов, – возражают защитники, – так из своего бы пистолета сначала выстрелил, прежде чем прощения просить, а он в лес его еще заряженный бросил, нет, тут что-то другое вышло, оригинальное».

Слушаю я, весело мне на них глядя.

«Любезнейшие мои, – говорю я, – друзья и товарищи, не беспокойтесь, чтоб я в отставку подал, потому что это я уже и сделал, я уже подал, сегодня же в канцелярии, утром, и когда получу отставку, тогда тотчас же в монастырь пойду, для того и в отставку подаю».

Как только я это сказал, расхохотались все до единого:

«Да ты б с самого начала уведомил, ну теперь все и объясняется, монаха судить нельзя», – смеются, не унимаются, да и не насмешливо вовсе, а ласково так смеются, весело, полюбили меня вдруг все, даже самые ярые обвинители, и потом весь-то этот месяц, пока отставка не вышла, точно на руках меня носят:

«Ах ты, монах», – говорят. И всякий-то мне ласковое слово скажет, отговаривать начали, жалеть даже: «Что ты над собой делаешь?»

– «Нет, говорят, он у нас храбрый, он выстрел выдержал и из своего пистолета выстрелить мог, а это ему сон накануне приснился, чтоб он в монахи пошел, вот он отчего».

Точно то же почти произошло и в городском обществе. Прежде особенно-то и не примечали меня, а только принимали с радушием, а теперь вдруг все наперерыв узнали и стали звать к себе: сами смеются надо мной, а меня же любят.

Замечу тут, что хотя о поединке нашем все вслух тогда говорили, но начальство это дело закрыло, ибо противник мой был генералу нашему близким родственником, а так как дело обошлось без крови, а как бы в шутку, да и я, наконец, в отставку подал, то и повернули действительно в шутку.

И стал я тогда вслух и безбоязненно говорить, несмотря на их смех, потому что все же был смех не злобный, а добрый. Происходили же все эти разговоры больше по вечерам в дамском обществе, женщины больше тогда полюбили меня слушать и мужчин заставляли.

«Да как же это можно, чтоб я за всех виноват был, – смеется мне всякий в глаза, – ну разве я могу быть за вас, например, виноват?»

– «Да где, – отвечаю им, – вам это и познать, когда весь мир давно уже на другую дорогу вышел и когда сущую ложь за правду считаем да и от других такой же лжи требуем. Вот я раз в жизни взял да и поступил искренно, и что же, стал для всех вас точно юродивый: хоть и полюбили меня, а все же надо мной, говорю, смеетесь».

– «Да как вас такого не любить?» – смеется мне вслух хозяйка, а собрание у ней было многолюдное.

Вдруг, смотрю, подымается из среды дам та самая молодая особа, из-за которой я тогда на поединок вызвал и которую столь недавно еще в невесты себе прочил, а я и не заметил, как она теперь на вечер приехала. Поднялась, подошла ко мне, протянула руку:

«Позвольте мне, говорит, изъяснить вам, что я первая не смеюсь над вами, а, напротив, со слезами благодарю вас и уважение мое к вам заявляю за тогдашний поступок ваш». Подошел тут и муж ее, а затем вдруг и все ко мне потянулись, чуть меня не целуют. Радостно мне так стало, но пуще всех заметил я вдруг тогда одного господина, человека уже пожилого, тоже ко мне подходившего, которого я хотя прежде и знал по имени, но никогда с ним знаком не был и до сего вечера даже и слова с ним не сказал.

 

Подготовил: Макс Воронцов (Норвегия-Украина)

 

Подписаться на новости Помочь проекту


Всё так просто. Всё так просто. - Рейтинг темы: 5.00 из 5.00 проголосовавших: 163
Статьи из раздела:



Комментарии

Полина 07.09.2016 13:56 Ответить ↵

О, как прекрасны вот эти места у Достоевского! Здесь всё его светлое чувство собрано, вся красота его Души, вся дальнозоркость его. И какое чувство внутри прекрасное, Живое! Большое спасибо автору за статью и отрывочек, тоже очень люблю его, и вообще все описание жизни старца Зосимы. Резонирует очень)))


Леша В. 01.09.2016 18:47 Ответить ↵

Спасибо большое за статью! Было очень интересно!


Ольга 30.08.2016 22:45 Ответить ↵

Благодарю!


Ирина 30.08.2016 13:31 Ответить ↵

Читаю статью, а внутри Любовь! Спасибо!


Александр 30.08.2016 00:18 Ответить ↵

Спасибо за статью! Очень искренне, душевно!
А ведь Так всё просто! :)


Мария 28.08.2016 01:30 Ответить ↵

Бог всюду и нигде. Ведь если он 
Какой-нибудь границей отделен,-

Он не всецел еще и не проник 
Вовнутрь тебя,- о, бог твой невелик!

Бог - воздух твой, вдохни его - и ты 
Достигнешь беспредельной высоты.

Когда-то я раздваивался сам:
То, уносясь в восторге к небесам,

Себя терял я, небом опьянясь, 
То, вновь с землею ощущая связь,

Я падал с неба, как орел без крыл, 
И, высь утратив, прах свой находил.

И думал я, что только тот, кто пьян, 
Провидит смысл сквозь пламя и туман

И к высшему возносит лишь экстаз, 
В котором тонет разум, слух и глаз.

Но вот я трезв и не хочу опять 
Себя в безмерной выси потерять,

Давно поняв, что цель и смысл пути - 
В самом себе безмерное найти.

Так откажись от внешнего, умри 
Для суеты и оживи внутри.

Уняв смятенье, сам в себе открой 
Незамутненный внутренний покой.

И в роднике извечной чистоты 
С самим собой соединишься ты.

И будет взгляд твой углубленно тих, 
Когда поймешь, что в мире нет чужих,

И те, кто силы тратили в борьбе, 
Слились в одно и все живут в тебе.

Так не стремись определить, замкнуть 
Всецелость в клетку, в проявленье - суть.

В бессчетных формах мира разлита 
Единая живая красота,-

То в том, то в этом, но всегда одна,- 
Сто тысяч лиц, но все они - она.

 

Ибн аль Фарид “Большая касыда ” перевод З.Миркина ( отрывок )


sviridov 27.08.2016 16:06 Ответить ↵

Все просто - перестать врать самому себе... Большое спасибо за статью!


kate 26.08.2016 23:10 Ответить ↵

Спасибо! Статья до слез проняла!  тут и лишних комментариев не надо! 


ЗС 26.08.2016 21:37 Ответить ↵

Гм...  Надо же. А я вот только сегодня хотел начать читать Достоевского. Думал что из его “великого пятикнижия” прочесть. Кажется ответ на незаданный вопрос пришел сам. Спасибо.  

 



Оставить комментарий

Серебряная нить
  • Откровенный диалог о самом главном

    20.08.2015

  • Смысл жизни - бессмертие

    07.09.2015

  • ЕДИНЕНИЕ

    27.09.2015

Истина на всех одна
  • Грядущие катаклизмы. О взаимоо тношениях людей. Возрождение человечности.

    10.07.2016

  • Иллюзия и Путь

    25.07.2016

  • ЖИЗНЬ

    31.07.2016

Цель проекта

Интересные рубрики